Иммунитет на любовь 1

Регина Аркадьевна никогда не была злым или недружелюбным человеком. Лучше не так сказать. Она была открытым, как принято говорить – позитивным, с вычитанной в книгах необходимостью понимать и входить в положение. Ее мир состоял из широченного круга общения, и большая часть людей, с которыми она общалась, могли в любое время дня и ночи прийти к ней в дом. Гостям были то рады, то принимались они спокойно и свободно, ломая графики и режимы Регины  Аркадьевны, но она не видела большой проблемы.

Это было сродни какому-то представлению о богемной жизни, которой она насмотрелась в телевизоре. Что-то из разряда: «В его доме всегда были люди: друзья, коллеги. Он был очень радушным человеком, всегда готовым помочь и разделить радость, двери его всегда были открыты для…». Правда, в таких передачах никто не рассказывал о том, когда же мылись полы.

К тому же, у Регины  Аркадьевны была двоюродная сестра, которая вполне успешно жила такой же богемной жизнью. Когда ни придешь – все время на кухне три-четыре человека задумчиво курят, пьют чай и рассуждают на философские темы.  

Ну и молодость, безусловно, играла на саксафоне. Можно было после закрытия какого-нибудь бара до утра водить обезьяну по разным друзьям, пока сон не заставал в совершенно неожиданном месте с кучей малознакомых людей, продолжавших спорить о литературе и кино за коньячком.

Когда у Регины  Аркадьевны случился брак и дети, жизнь несколько снизила обороты, но друзья и друзья друзей из дома не выветрились. Все так же продолжались поэтические вечера, разного рода спиритические сеансы… Тогда Регина Аркадьевна впервые провела совершенно осязаемую черту между «моя жизнь с детьми» и «моя жизнь с миром». Черта была из настоящего дерева, выкрашенного белой краской, для надежности зашторенная тяжелыми коричневыми портьерами с бахромой внизу.

Рифмы неплохие подобрались

Моему плохому настроенью.

С Дня рожденья огурцы остались

И немного липкого варенья.

10.11.1996

Прошло лет семь брака, и, как положено в эзотерических учениях, наступил новый виток в жизненном цикле. Регина Аркадьевна осознала для себя, что любовь прошла. Насовсем, как проходит ветрянка и никогда больше не возвращается в защищенный иммунитетом организм.

Живу в тисках, в обузе, в брачной клятве…

Но я в мечтах о неба синеве.

И ощущаю тяжкое проклятье,

И мыслей вихрь кружится в голове.

Ваш цвет прозрачен, он неуловим…

Я не смогу найти цветок похожий.

И не украсить мне одежды им,

И не ласкать в саду  денек погожий.

И светлый ваш убор, и ваш покров…

Мои цвета вам тоже не придутся.

Они, как обличительная кровь

По вашему убранству разольются.

Я старше вас, я видела обман,

Обиды поражений, расставаний.

И я не подпущу к себе дурман

Ненужных и больных переживаний.

Ах, ваши серенады под окном…

Ах, ваши смелые в наивности признанья!

Как мне потом забыться сладким сном?

Как заходить в свою пустую спальню?

Я хуже вас. Я не хочу любить.

Я не хочу стремиться фанатично…

Я не позволю сердце покорить.

Я сделаю вас скучною привычкой.

Я проще вас. Мои слова просты.

Моим стихам неведомо паренье.

Я жгу за каждой строчкою мосты.

Я фразу жду. Вы ждете вдохновенья.

Любить, как вы? До самых горьких слез?

До самого безудержного плача?..

Давно и навсегда решен вопрос.

Я не отвечу никогда иначе.

Вам кажется, слова пронзают чувства?

Вам кажется, в них скрытая любовь?

Ах, не любить – бесценное искусство -

В холодном теле заморозить кровь.

Но, может быть, когда в воспоминаньях

Коснетесь вы моих седых волос,

То, вероятно, задержав дыханье,

Отвечу «да!» на ваш немой вопрос.  

8.02.1997 – 25.12.2013

Регине  Аркадьевне насточертело. Ей до ужаса захотелось мирного мещанства, богемные вечеринки, скатившиеся до уровня свободной квартиры, где могли без зазрения совести выпивать за разговорами институтские выкидыши и университетские аспиранты вперемешку с брошенными подругами и деморализованными парикмахершами, нужно было заканчивать. И она переехала к родителям со всем смейством, а дом сдала на год.

Через год вернулась, обновила ремонт, и окунулась в полную покоя жизнь обычной жены в халате и с тарелочкой семечек у компьютера. Хорошо, черт возьми. Утром – поливаем розы, вечером – поливаем крышу и дорожки. Можно утром подметать листья и собирать орехи, а вечером срезать дубочки. Или утром – чистить дорожки, вечером – стирать и вывешивать на мороз простыни. И вспоминать беседы с приятелями о смысле жизни, точно зная, что ничего эти придурки не поняли. Смысл жизни – в детках и в запахах роз, прелых листьях ореха, запахе промороженных простыней. Мы живем, чтоб сделать следующее поколение лучше, чтобы оно сделало лучше следующее, и так до тех пор, пока не родится Адам, человеческий сын, равный Богу, и не вернется в потерянный рай. Все просто.

Мелкий дождь моросит.

Воробьиная куча

На орехе висит.

И кисельные тучи

Окропляют с небес

Это странное племя.

Им и палка  - насест,

И секунда – не время.

Красоты ни на грош.

Соловей на копейку.

Воробей не хорош.

Я куплю канарейку.

15.01.1997

Регина Аркадьевна была неприятно удивлена звонком в калитку. На пороге стоял старый друг. Не приятель, а друг, когда-то нежно опекаемый, заблудившийся, запутавшийся в спиртном, в любовных связях, потерявший голову от головокружительного признания коллегами по работе. Уже несколько лет как овдовевший в свои тридцать с маленьким хвостиком, потерявший престижную работу, превратившийся из утонченного юноши-поэта, интеллигентного мальчика-студента  в хилого небритого алкоголика, одетого в чужие вещи.  

Регине  Аркадьевне прямо в сердце ударила стрела старого запаха дешевой водки, отвратительного одеколона и привыкшего к униженным просьбам взгляда полупрозрачных глаз.

Тот снег, о котором писала Романова,

И чистый, и ласковый, падает днесь.

Мой зимний покой – с упованьями, планами…

Пора расставаться, прими мою лесть.

Ты был благонравный, ты бед не затеивал.

И праздник, и радость касались тебя.

И что-то нашептывал голос рассеянный

На тихом закате бездумного дня.

А все предвкушения, все ожидания

Не жизни, а сказки в пурпурных огнях –

О них ли воспомню в часы расставания?

Они не внушали ни жалость, ни страх.

А праздник – цветистый, игривый, невиданный –

Он будет еще. И не надобно мне

Печалить печаль неземными обидами –

Я жив, я свободен и счастлив вполне.

Восславим, Романова, чистый и радостный

Снежок, детвору и блаженство людей,

Писания наши и редкие празднества,

Домашний огонь, городских голубей.

И всякую чушь, что, конечно, обещана,

Конечно, весною, конечно же, тем,

Кто знает, что все неизменно изменчиво,

И пишет стихи, и целует детей.

10.01.1997

В.А.

Регина Аркадьевна поняла: или сейчас, или… Сейчас. И она не дрогнувшим голосом раз и навсегда простилась с молодостью. Она не позволила войти в свой мир, она точно поняла: именно так выглядит вечная молодость: без обязательств, без забот о детях, без планов на зрелость и старость, самая настоящая беззаботная молодость. Вот ты какая, оказывается. И Регина Аркадьевна закрыла калитку, повернулась спиной и ушла. Она долго сидела в кресле, слушая осенний дождь.

Лошадка по небу идет,

Копытца вверх задрав.

И грива в небесах плывет,

Теряясь среди трав.

А я стою под ней внизу

И думаю: кто прав?

Она роняет вдруг слезу

На левый мой рукав.

Ей грустно или тяжело

Ногами вверх идти?

Зрачков прозрачное стекло

Средь Млечного пути…

Она прошла, а я гляжу

В пустые небеса.

Ее следов не нахожу,

И высохла слеза.

7.03.1997

Регина Аркадьевна не собиралась делать из этого событие. Но не так просто жить в этом мире. Ее супруг срочно потребовался государству для военной службы, и она продолжила смиренно выращивать новое поколение, приближающее человечество к идеальному финалу. И за два года она не написала ничего, лишь одно четверостишье не давало ей покоя, лишая начисто желания браться за тетрадь.

Тесные дома объятия

Пусть разожмутся немножечко.

Вылей за шиворот платья

Радости чайную ложечку.